Была наслышана про эту книгу, но читать не собиралась. Монастырская жизнь меня интересует чуть менее чем нисколько, зачем мне это читать...

Ага, как же... Случайно открыла — и всё, залипла... Начало очень интересное — качнула целиком, заценю. Бумажную книжку уже в корзину положила, чтобы не забыть купить, если до конца так же хорошо будет )).

Прочитала эту книгу не без труда, но с удовольствием.

Это роман с полным погружением в Турцию (о которой я знаю меньше, чем ничего), где, например, вопрос, снять или надеть платок, остаётся главным выбором в жизни женщины. В нём нет ни одного положительного героя, но есть море нежности и очарования. История любви бесконечно поэтична... и трагедия обычных, не положительных людей тоже полна дивной поэзии, мягкой и холодной, как снег.

К сожалению, я сильно застревала на философских диалогах (религия, национализм, терроризм...) — сложновато для непосвящённого, много специфического для Турции. Интересно — но сложно. Но даже не всё понимая, я погружалась в атмосферу романа, и мне казалось, что суть я улавливаю.

Понравилось, что автор смело выбирает для места действия город, на несколько дней отрезанный от мира снегопадом. Понравился интересный приём для авторского голоса: роман как бы написан другом главного героя, но при этом основан по большей части на дневниках последнего. Понравилось, что город Карс исторически связан с Россией; ужасно интересно было среди вот описанного выше непонятного про Турцию вдруг увидеть что-то вроде "а в этом доме останавливался Пушкин"; конечно, пришлось поползать по Википедии и узнать много интересного...

Всё это очень красиво и оставляет послевкусие большой литературы, которое я так люблю и которое так редко встречается... Жаль, что многое ускользнуло от меня по моему невежеству; уверена, что более внимательный и эрудированный читатель найдёт в этом романе много прелести.

Это нелёгкое чтение (для меня) и, признаться, грустное. Бывают книги, пронизанные тихой скорбью, — эта полна острой боли. На фоне тихо падающего крупными хлопьями снега разворачивается очень напряжённая и яростная драма. После того, как переворачиваешь последнюю страницу, ещё долго ходишь, как оглушенный... и чувствуешь, как падает снег.

Осилила эту книгу. Толстенная!

Это у меня основное впечатление :).

Затянута она с самого начала... вдруг ловишь себя на том, что читаешь страницы за страницами, а толком ничего не происходит. Но поначалу это не проблема: читать интересно, сюжет интригует, язык хороший, описания красивые, персонажи выпуклые. Во второй части, действие которой происходит в Вегасе, становится скучновато, несмотря на появление Бориса. Борис, кстати, должен бы быть самым ярким персонажем книги, но я так и не уловила суть его образа; возможно, слишком ярко получилось. Мне он не понравился, и не потому что он наркоманище, а потому что в него уж слишком много разного понапихано. Впрочем, видно: автор старался.

Последняя треть шла совсем плохо; я через неё с трудом продиралась, и времени у меня на неё ушло больше, чем на первые две трети. Развязка с криминальными разборками — на мой вкус, полный отстой, сразу видно, что женщина писала. Длинноты зашкалили. Все персонажи утратили достоверность.

Где-то в середине книги я говорила, что давно не видела такой настоящей современной литературы. Но последняя часть полностью стёрла это впечатление, зря Донна Тартт её написала )).

Я бы, тем не менее, рекомендовала эту книгу к прочтению, только она очень длинная. Можно спокойно и с удовольствием почитать первую половину, а потом постепенно ускориться.

Лучшее в этом романе — картина Карела Фабрициуса. Я ничего не понимаю в живописи, но и то полюбила эту птичку на медной жёрдочке. Картина описана в романе многократно и с огромной любовью. Ещё мне было любопытно ненадолго погрузиться в мир коллекционеров старинной мебели; узнала кое-что новое. Так что не сказала бы, что потратила время зря, но перечитывать точно не буду.

Вики, оказывается, при описании Петра I цитирует старушку курфюрстину. "Это государь очень хороший и вместе очень дурной... Если бы он получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум". О великое искусство цензуры. Интересно, какой мыслитель впихнул задумчивое многоточие вместо слов "в нравственном отношении он полный представитель своей страны".

Вообще люблю такие штуки. Это как несколько лет назад в питерском метро вдоль эскалаторов повесили портреты Довлатова с цитатой: "Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу. В подобной обстановке трудно быть лентяем". Я, с одной стороны, обрадовалась, а с другой, растерялась. Ну не мог Довлатов такую назидательную патетику завернуть. Дома первым делом кинулась к книжной полке. Оказалось, чиновники конфузливо отрезали продолжение фразы: "...но мне это удавалось".

By Толстый румяный псих

Не могу допустить, чтобы такое потерялось.

задач важнейших я когда то
перед собой поставил ряд
вчера проверил всё нормально
стоят

не важно от чего вам плохо
побоев иль душевных ран
прикладывайте на ночь к телу
диван

простите можно я подвину
вот эту горную гряду
я катаклизм я извините
гряду

лежу на дне реки и вижу
как сверху проплывает враг
чего то с поговоркой явно
не так

умён красив амбициозен
здоров талантлив и богат
за что в народе и прозвали
вот гад

кричит олег едва родившись
за жизнь спасибо вам врачи
а те в ответ да на здоровье
влачи

давай сдавай назад тихонько
так так еще немного стоп
стоп говорю да стооооп же чтож ты
да йоп

надёжа царь у вас родился
не то чтоб сын но и не доч
кароче ржака приежжайте
кароч

ночь лес дупло во мраке ночи
вокруг дупла огромный дуб
в дупле сова сидит очкует
луп луп

Нашла интересного поэта: Елену Ладовскую. Смотрите, какая красивая зарисовка:

Войны не будет по очень простой причине:
Не от того, что мы чураемся мертвечины.
Не оттого, что адхарма, карма, расплата.
Были бы изумительные солдаты.
Ведь мы с тобой такие ады прошагали...
Какие там яйца - стали сердца из стали.

Мне, в целом, плевать на Асада, Владимира и Барака.
И что там в тренде: кеды, сандалии или валенки.
Понимаешь, три дня назад я взяла собаку.
Понимаешь, она еще маленькая.

Вот тут ещё есть почитать, если порыться как следует.

Очень интересная статья о гендерных ошибках переводчиков.

Вообще, имя Bageerah мужское. Гораздо чаще оно встречается в форме "Багир" (в том числе у некоторых народов России). В оригинале образ Багиры совершенно однозначен - это герой-воин, снабженный ореолом романтического восточного колорита. Он противопоставлен Шер-Хану как благородный герой разбойнику. В модель поведения аристократичного джигита вписываются и его инициатива примирения враждующих сторон с помощью выкупа за Маугли, и его ретроспективно рассказанная история о пленении и побеге (последнее - топос ориенталистской литературы). Отношения Багиры и Маугли в оригинале - это отношения мужской дружбы, а вовсе не материнства/сыновства. Превращение Багиры в самку делает ясный и прозрачный киплинговский сюжет затруднительным для понимания: зачем, например, удвоение материнской опеки - разве Волчица не справляется с обязанностями по воспитанию Маугли? Затуманивается истинная природа отношений между Багирой и Шер-Ханом (герой - антигерой). Наконец, при такой трактовке образа Багиры выпадает целый ряд фрагментов из новеллы "Весенний бег", с которыми переводчица просто не в состоянии справиться.

Речь идет об одном из самых прекрасных в мировой литературе лирических изображений пробуждения юношеской сексуальности. В переводе Н. Дарузес от этих частей текста остаются только неясные намеки. Можно, конечно, предположить, что здесь сыграла свою роль советская цензура, - хотя и удивительно, что текст, вполне годившийся для викторианских подростков, мог быть сочтен неприемлемым для советских. Но, по крайней мере частично, причиной редактуры служит именно смена пола Багиры. В оригинале Багира готовится к свиданию с самкой, и смысл вопроса Маугли (к лицу ли Багире резвиться и кататься кверху лапами?) совершенно очевиден: Маугли обвиняет Багиру в недостаточно мужественном поведении. Маугли испытывает и мальчишескую ревность - оттого что Багира, прямо-таки в соответствии с песней о Стеньке Разине, "на бабу променял" боевую мужскую дружбу, и, сам себе еще не отдавая в этом отчета, - зависть, так как обнаруживается, что у Багиры есть что-то, чего нет у него. В переводе из диалога Маугли и Багиры трудно извлечь какой-либо внятный смысл, кроме того, что Маугли почему-то недоволен. Само развитие событий в результате выпадения нескольких важных фрагментов утратило в "Весеннем беге" стройность и логику, так как выпала смысловая ось всей новеллы: Маугли считает, что боевые друзья предали его, увлекшись чем-то, с его точки зрения, недостойным мужчин. Разумеется, при женском облике Багиры ревность Маугли меняет вектор, и вся психологическая драма приобретает непредусмотренные зоофильские тона - поэтому вполне понятна попытка Н. Дарузес свести к минимуму психологизм и эротизм Киплинга путем радикального сокращения текста.

Я прочитала этот роман по чьему-то совету, но, в свою, очередь, не советую.

Есть хорошие моменты и мысли, но в целом — зело натянуто и неубедительно, причём практически в каждой сюжетной линии. Правда, полудетективный сюжет заставляет-таки дочитать до конца.

Разворачивается действие в двух временах: рассказчица, которой, сколь я помню, за 50, копается в своём далёком прошлом, в годах немецкой оккупации, когда ей было девять, и заодно разбирается с нынешними личными сложностями, которые как бы тесно связаны с тем самым прошлым (тут автор как бы даёт понять, что без своих корней мы — ничто). Основная проблематика — взросление, конфликт поколений и немного чистой любви. Возможно, я бы лучше оценила эту книгу лет 20 назад; в ней есть атмосфера и есть некая милая наивность. Но сейчас мне этого мало.

C большим удовольствием, почти подряд прочитала два романа Стайрона.

«И поджёг этот дом» просто заворожил богатством и красотой языка (переводчик — Виктор Голышев). Мастерски выписанные эпизоды, выпуклые характеры. Первая половина книги, на мой вкус, куда лучше второй. Вторая слишком медленная, а образ запойного пьяницы не слишком-то реалистичен. Кроме того, детективная интрига разрешается не особо впечатляюще. Но зато первая половина совершенно волшебная, от самого первого слова. Знойная, яркая, жестокая.

«Признания Ната Тернера», напротив, по мере чтения захватывают всё больше. Какой главный герой! Негр-расист, раб-сноб, маньяк-проповедник! Вообще, в романе много изумительных, но очень жизненных, как ни странно, противоречий. Очень много тем и толчков для раздумий. Послевкусие по-настоящему большой литературы.

Купила ещё «Выбор Софи». Боюсь начинать — а вдруг окажется не так круто? Посмотрим...

C большим интересом прочитала сама и рекомендую всем: Наталья Долинина. «Первые уроки».

На самом деле, там много жуткого и печального... Но хочется процитировать смешное.

В милицейском классе было двадцать три человека. Они были до такой степени разные, что учителю, работавшему там, лучше бы пойти жонглировать горящими факелами. Следователь городской милиции по уголовным делам, человек абсолютно грамотный и вполне культурный, просто не имел аттестата за семь классов — ему нужна была бумажка. На уроках он читал серьезные научные книги. Рядом с ним сидел регулировщик Павел Рудь. За год я научила его писать на обложке тетради «Павла», а не «Павела». Слова «Михайлович» мы не одолели.

Немолодой начальник паспортного стола Борщов писал без ошибок, красивым писарским почерком с завитушками. Но выучить правила, пересказать рассказ он был не в состоянии. А я еще должна была научить его разбирать предложения.

Каждый из них что-то умел. Но то, чего он не умел, оставалось недоступным. Математику им преподавал лучший учитель школы. Они пыхтели и списывали всем обществом у следователя городской милиции. Математик хватался за голову.

Никто из них не собирался в восьмой класс. Им всем нужна была только справка об окончании семилетки. Но Рудь кончил двадцать лет назад два класса деревенской школы на родном украинском языке, а следователь имел до войны девять классов — документы были утеряны: учился он в Минске. Архивов не было.

...

Милиционеры ко мне домой не ходили. Но от них тоже были свои радости. Целый год я наслаждалась тем, что переходила Невский где хотела — если даже меня останавливал не мой ученик, я сама набивалась идти в милицию и каждый раз заново радовалась эффекту: грозный дежурный ухмылялся, козырял и отпускал меня. Вскоре меня знали все милиционеры на Невском — это было очень удобно.

Учила я их не по системе Станиславского, а с голоса, как дрессировщики. Научить думать над фразой, чувствовать ее строй, понимать слово я еще не умела. Иногда это получалось с учениками других классов, если кто-то до меня хорошо их учил. С милиционерами мы просто коллективно зубрили слова, правила, примеры. Их это устраивало. Папа Карло сказал, что они мной довольны.

Когда мне бывало трудно в обычном классе, я могла спросить совета у Евгении Васильевны, у Друяновой, у завуча. Что делать с милиционерами, не знал никто. Другие учителя заставляли их вызубривать по учебнику целые страницы истории, физики, химии, отвечать наизусть ход доказательства теоремы или типовое решение задачи. Но мне нужно научить их грамотно писать — это невозможно вызубрить, и тем более я не знала, как научить их рассуждать о литературе — хоть на самом примитивном уровне, но рассуждать!

Впервые в своей учительской жизни я отклонилась от программы. Заставить их рассуждать о стихах Некрасова я не могла и потому стала читать вслух современные книги о милиции. Они разговорились. Потом мы прочли «В окопах Сталинграда» и «Теркина». Это оказалось близко: многие были на войне. Впрочем, больше, чем эти книги, им нравилась трилогия Панферова. Я робко заметила, что там все неправда.

— Ну и что? — сказал Борщов. — Разве в книгах должна быть правда?

Они рассматривали литературу как средство агитации — только. Тогда, ударившись в самую черную демагогию, я сказала, что роман Панферова «В тылу врага» — антисоветский. Они оторопели: почему?

— Потому что там засылают в тыл к немцам полубезумную женщину и припадочного мужчину. Что, у нас нет нормальных людей для работы в разведке?

Это подействовало. Они стали выискивать в книгах нелепости и показывать их мне с той же радостью, с какой мои дети демонстрировали очередное разрушение нашего семейного уюта.

Однажды Рудь, с трудом вытащив из парты свое мощное тело, провозгласил:

— И я найшов книжицу, иде нема брехни.

Это была «Звезда» Казакевича.