Очень изящная и очень дамская новелла о любви в Париже.

Говорю дамская, хотя повествование идёт от первого лица мужского пола, но весь этот омут необоснованных и неосознанных чувств, это погружение в настоящее с мечтами о будущем, это новое и неожиданное начало всего — ах, как это по-женски!

В «Иностранке», как всегда, отличный перевод. Это очень важно, потому что весь рассказ — это кружево удачно подобранных слов. Переводчик вслед за автором бережно плетёт это кружево, сквозь которое, как обычно, просвечивают любовь, судьба, непознанное в человеческой душе, даже в своей, что уж говорить про чужую...

Никаких объяснений, никакого психоанализа, кроме ненавязчивого самокопания героя. Только чувства, их красота, их глубина, их беспредельная властность. Всё было бы уж очень как обычно, но блёстки странностей, неожиданных мотивов, внезапных необъяснимостей завораживают читателя. За ними наблюдаешь со стороны, любуешься, не сопереживая и почти не расстраиваешься, когда они, вспыхнув напоследок, вдруг исчезают. Рассказ кончился, а его послевкусие — лёгкая томность. А больше ничего и не нужно.

Да, выпущено это произведение отдельным изданием как роман. Не, я уже более-менее привыкла к импортным «романом», но называть романом ЭТО — ну, честно говоря, совести не иметь. Хороший рассказ для авторского сборника.

Я очень требовательна к стихам. Не всякие стихи (даже у мастеров) совершенно лишены привкуса графоманства. Беда в том, что в стихах почему-то умнеют самые банальные слова, и очень легко спрятать в рифму убогость мысли. Более лестный вариант — когда вся мысль благополучно умещается в последние две строчки, а перед этим идёт несколько четверостиший пустоты. У человека, способного легко рифмовать, иногда появляется соблазн нанизывать строчки на новые и новые рифмы; стихи легко начать, но почему-то очень сложно кончить. Ну вот не хотят они заканчиваться, и рифмы всё лезут и лезут друг за другом.

Поэтому редко какие большие прозаики не писали в юности стихи. И мало какие поэты выросли до хорошей прозы. Проза гораздо более сурова (простите за пушкинский термин), и ухватить секрет красивого прозаического слога гораздо сложнее, чем рифмованного.

И недостаток идей не спрячешь.

К несчастью, многие прекрасные стихи (впрочем, как и проза, но сегодня о стихах) здорово испорчены школьной программой. Детей заставляют учить наизусть строки, не находящие никакого отклика в их душе — хотя бы в силу возраста. Такие заученные в классе стихи часто навсегда выпадают из нашего поля зрения. Они зверски замылены и измучены учебными толкованиями.

Пушкин. Хочу напомнить...

Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

Есть несколько романов, по разным причинам не оконченных авторами. Когда такой роман обрывается, прям плакать хочется, как представишь, сколько там ещё всего ненаписанного. И не сделаешь ничего, и надежды никакой — авторы-то давно умерли...

В первую очередь в голову приходят «Княгиня Лиговская» (впрочем, как и ещё уйма прозы Лермонтова и Пушкина) и «Петр Первый». Ну, ещё «Барбаросса» Пикуля.

Кстати, есть любопытное произведение, состоящее только из завязок: «Если однажды зимней ночью путник» Итало Калвино. Там иногда так всё закручено, что хочется этого Калвино «отыскать и набить ему морду» ©, что бросил сюжет в самом начале. Нужно сказать, что лихо начать роман иногда гораздо проще, чем так же лихо его закончить ;). Калвино, конечно, сложно упрекнуть в недостаточном писательском мастерстве, но всё-таки меня терзают подозрения, что у него за много лет накопились шикарные завязки, которые ему было никак не закончить, вот он и собрал их в этакий Декамерон, кое-как связав историей Читателя и запечатав литературно-философской моралью.

Прости меня, Калвино, если что.

После довольно длительного перерыва я снова, с некоторой опаской, взялась за современную литературу. Конечно, за серию «Иллюминатор» — самую удачную, на мой взгляд, для ознакомления с зарубежными авторами.

Итак, Сюсаку Эндо, «Молчание». Повесть о религии и гуманизме. Очень японская и одновременно очень европейская: рассказ о том, как португальские священники-миссионеры в XVII веке несли факел христианства в закрытую и недружелюбную Японию.

Начинается книга с относительно приключенческих страниц о том, как три португальских священника со всевозможными трудностями добираются до Японии, где им будет очень не радо правительство, зато очень рады уцелевшие после гонений христиане — впрочем, более чем многочисленные. Собственно сюжет сворачивается довольно быстро, так как цель автора вовсе не рассказать нам о скитаниях главного героя по Японии, нет, речь идёт о метаниях его души. Как следует толковать любовь к ближнему? Может ли эта любовь вступать в противоречие с самой верой? Какая связь между глубочайшей верой в душе и словами и поступками? Проститительна ли человеческая слабость, ведь не каждый рождён героем? И каковы границы всепрощения — как божественного, так и человеческого? Проявление героизма — это вера или, может быть, гордыня? И что даётся сложнее: милосердие или героизм? И самое главное: почему Господь молчит? Почему оставляет людей страдать без надежды? Почему не хочет развеять сомнения?

Или мы просто не слышим Его голоса?

Темы далеко не новые, но значительно освежённые, благодаря погружению в экзотическую атмосферу средневековой Японии. К сожалению, автор лишь вскользь касается интересной темы борьбы за японских христиан между католиками и поднимавшими в то время голову реформаторами. Зато к осмыслению предлагается ещё один вопрос: останется ли христианство, насаждаемое «поверх» другой религии, истинной верой, настоящим католичеством? Не вырастет ли из этого привоя что-то другое? И имеет ли это большое значение перед лицом Всевышнего?

Все эти вопросы, конечно, остаются без ответа. Книга оставляет большой простор для споров и толкований. Честно говоря, довольно абстрактных... Но размышлений над абстрактными и возвышенными вопросами, возможно, очень не хватает в двадцать первом веке.

Психологизм книги сводится к проблеме выбора. Главный герой книги абсолютно всё делает по собственной воле, осознанно до самого конца (и в этом его трагедия). Над каждым своим решением он мучительно размышляет. И главный выбор, стоящий перед ним, — умереть героем или совершить предательство и с этим жить; жить так, словно снова совершаешь предательство, каждый день, но при этом с верой, что ты совершил предательство во имя милосердия.

Повесть, по большому счёту, утверждает, что каждый человек милосерден. Ни один человек (об этом несколько раз сообщают герою) не выдержал этой «пытки милосердием». В этом смысле «Молчание» можно считать произведением глубоко гуманистическим. И пафос в книги — в неожиданном осознании того, что Господь милосерден.

И голос Его звучит не снаружи, а внутри нас.

Представляете, ну совершенно незнакома с творчеством Айзека Азимова. Упущение. Купила тооолстую книжку. Славка что-то насчёт этой книжки пошутил. Книжка лежала, долго. Я читала всякие воспоминания о войне, потом — «Молчание» (постараюсь рассказать про него), ещё Светлану Сорокину... решила расслабиться, разбавить «тяжёлые» книги. Достала Азимова. Славка попросил посмотреть оглавление (он большой знаток всяческой фантастики, и Азимова тоже знает вдоль и поперёк).

В общем, я сейчас читаю (повторно) воспоминания Гудериана. Гудериан — это автор, которого я советую почитать тем, кто вообще не любит мемуары и вообще не любит литературу о войне; это пять с плюсом.

А Азимова Славка у меня отобрал, видать, надолго :(.

Вот такую книгу прочитала. Просто must have для психолога, я считаю.

Рудель — человек-легенда. 2530 боевых вылетов (в основном, на пикирующих бомбардировщиках). Награждён всеми мыслимыми наградами (самый «титулованный» фронтовик Третьего рейха, для него даже специально награды учреждали!). Уничтожил до чёрта целей (нашей боевой техники, в основном), в том числе, как говорит Википедия, 519 танков, 150 самоходных орудий, 4 бронепоезда, два крейсера, эсминец и линкор «Марат», и до кучи ещё 9 самолётов (правда, посчитали советского аса Льва Шестакова, который, преследуя Руделя, упал всё-таки сам). Был сбит 32 (!) раза, продолжал летать после неоднократных запретов самого Гитлера, тяжёлых ранений (из больницы просто уходил, помахав врачам ручкой), будучи больным желтухой, и даже практически сразу после ампутации ноги, с толком незажившей культей — когда никто не взялся изготовить ему протез прямо на свежую рану. Причём, одной ноги у него не было, а вторая на тот момент была в гипсе; к самолёту его носили на руках. За ним безрезультатно охотились все советские истребители; сцена, когда Рудель в сопровождении двух фокке-вульфов бомбит русскую танковую колонну, — маленький шедевр.

После войны Рудель некоторое время жил в Аргентине, где, от нефиг делать, покорил Аконкагуа, самую высокую гору обеих Америк (6962 м). А второй по высоте вулкан в мире, Льюльяйльяко, даже дважды. Это без ноги-то. Потом вернулся в Германию. НИКОГДА не отказывался от своих убеждений: немцам необходимо жизненное пространство на Востоке, а Гитлер — гений, недопонятый собственными генералами. Несмотря на это, привлекался к разработке Fairchild-Republic A-10 Thunderbolt II — конечно, сложно отказаться от такого специалиста, будь он хоть чёрт с копытами.

Если судить по его собственной книге, Рудель — псих. Ну, маньяк. Он туповат, медленно учится, с трудом закончил школу, тычет костылём в обезьяну в зоопарке. Он умеет только одно, зато уж в совершенстве: летать. Только в полёте он чувствует себя комфортно. Жена упоминается в книге, кажется, дважды: один раз в том смысле, что съездил, мол, домой в отпуск и там женился, а второй раз — когда лежал в больнице, его пришли навещать какие-то девушки-поклонницы, а там жена у его постели :). Размышлять о мировой (не)справедливости — это не к нему. Он взлетает, поражает цель, садится за линией фронта (это было ему категорически запрещено!) подобрать товарищей, возвращается на аэродром и снова взлетает. Он люто ненавидит коммунистов (то есть, всех воюющих русских) и, кажется, особо не считает их за людей, это просто цели, которые нужно поразить. К гражданским он совершенно равнодушен и с ними не воюет. Он с чувственным отвращением описывает советские города, советские деревни и советские дома. С пренебрежением — советскую авиацию. С некоторым пиететом упоминаются только сталинградские зенитчицы, ИЛ-2 и тот самый Лев Шестаков («Он был хорошим лётчиком, и я должен это признать»). Ему ничего не страшно, его сбивают — и он снова взлетает, как только добирается до самолёта, никакой рефлексии, никакого воображения, никакого, кстати, безрассудства: все риски оцениваются относительно трезво.

«Скажите вашему командиру, что мы принадлежим к полку "Иммельман", и, поскольку война сейчас окончена, а в воздухе мы не были побеждены, мы не считаем себя пленными. Немецкие солдаты, — отмечаю я, — не были разбиты, их просто задавили превосходящей массой». И всё в таком духе. Нужно быть действительно отмороженным, чтобы так вести себя в плену, просто страшно всё-таки, даже если у тебя есть некоторые основания брызгать ядом.

«В штабе воздушной армии нас сначала допрашивают три офицера Генерального штаба. Они начинают с показа фотографий, где запечатлены, как они утверждают, жертвы злодеяний в концентрационных лагерях. Поскольку мы сражались за эту мерзость, утверждают американцы, мы должны нести свою долю ответственности. Они не верят, что я никогда не видел концентрационных лагерей. Я добавляю, что если какие-либо эксцессы и имели место, то они заслуживают всяческого сожаления и порицания, и подлинные их виновники должны быть наказаны. ... Я не могу себе представить, что горы трупов, изображенных на фотографии, были сделаны в концентрационных лагерях. Подобное мы действительно видели, но не на фотографиях, а своими глазами, после воздушных атак на Дрезден и Гамбург, а также другие города, когда четырёхмоторные самолёты союзников без всякого разбора буквально затопили их фосфором и бомбами огромной разрушительной силы, в результате чего погибло бессчётное количество женщин и детей. И я уверяю этих джентльменов, что если они интересуются зверствами, то они найдут обильный материал у своих восточных союзников».

В общем, впечатление от книги мощное. Воздушные сражения, бегство от русских после посадки за линией фронта (очень драматический момент), вид сверху на Сталинградский котёл (такого описания Сталинградской битвы я больше нигде не видела), встречи с Гитлером и Герингом — и невероятный психологический портрет. Надеюсь, Сталлоне это читал перед съёмками Рэмбо. Конечно, плюс к этому — реальное возмущение и горькая обида за Красную армию. «Я напоминаю о событиях на Восточном фронте в последние года, когда русские пускали в сражение танк за танком; если три танковые дивизии не выполняли поставленную задачу, русские просто бросали десять, прорывая наш фронт за счёт громадных потерь в людях и технике».

Любопытнейшие военные мемуары. Странно, что у нас вообще такое печатают; всем читать, пока не запретили.

Давно хранила эту ссылочку: Проза.ру (автор Наталья Воронцова-Юрьева). Предупреждаю: со значительными перегибами на местах :). Но — любопытно.