Случайно нашла несколько детских фотографий Рика.

Наш царственный бурундук не очень любит удаляться от своих владений. В отличие, например, от Ники, который бодро скакал по всей комнате, Рик предпочитает тусить на полках стеллажа.



Там для него собрана небольшая библиотека. Но книги по программированию он не очень любит, предпочитает альбом с самыми красивыми автомобилями в истории ))).



Много интересного есть на соседнем стеллаже; Рики не теряет надежду утащить в своё гнездо плюшевую собаку. Ну или хотя бы надёргать из неё плюша для своего матрасика.



Жаль, что я не умею рисовать; очень хотела бы сделать для Рика герб.



С клетки Ричард наблюдает за жизнью своих подданных. Очень удобно.





Стол он считает чужой территорией и передвигается по ней очень сторожко.



А на пол и вовсе не спускается. Больно надо...



На столе бывают всякие вкусные вещи, которые сам же Рик выкинул из своей клетки )).



Но всё-таки трапезничать лучше дома. Мы никогда не ловим Рика, в клетку он заходит сам. И можно даже не запирать, в пень ему не впилась эта свобода.



Не устаю удивляться, как в таком крошечном (хоть и упитанном) тельце может помещаться такой сложный характер. Рики, кроме любви к родовому имению, отличается, например, очень спокойным отношением к пище. Он практически не делает запасов, уволакивая в домик только самое ценное, причём семечки (которые относятся к самому ценному) он предварительно чистит.



Кормушки у Рики всегда полны; вообще, кажется, ест он довольно мало. Не любит фрукты и ленится грызть орехи.



При этом, когда кормушку пополняют, он в ней копается с упоением, хотя непонятно, что он ищет.



Ну вдруг что интересное поставили к королевскому столу :).

Давно не показывала нашего Ричарда.





Ужасно зажрался, даже кедровые орешки не все из кормушки выбирает.

Догадались купить Рику пророщенный овёс :).

Ричард, хоть и Львиное сердце, гуляет ещё с осторожностью, старается далеко от клетки не уходить.







Днём Рики любит отдыхать в гамаке. Он там и дремлет, и моется, и кушает. Это наш самый гамаколюбивый бурундук :).

Да, у бурундука появилось официальное и окончательное имя: Ричард Львиное Сердце. Для своих — Рики Хитрая Попа.

Вчера Рики занимался благоустройством: перекладывал по-новому затычку чёрного хода своего любимого домика.

Никак не можем выбрать имя для этого чудовища :(.



Сначала мы хотели, как известно, назвать его Клавдием в честь Клавдиева. Но он совсем не похож на Клавдия. Тогда мы хотели его назвать другим царским именем и он чуть не стал в честь Клавдиева Боней. Но это тоже как-то не прижилось. Мы перебрали клички собак Клавдиева и всех его родственников, но ничего не подошло, и тема Клавдиева была явно исчерпана.

Вернувшись из Киева, мы хотели назвать зверя Тарасиком. И, что самое интересное, что-то от Тарасика в нём есть :). Очень к нему липло это имя... Но беда в том, что он, поганец, совершенно не хозяйственный. У него ни дома, ни кладовой. Ест он, сидя попой в миске, а спит — где сморило: хоть прямо на полочке, хоть в опилках, хоть в той же миске (меня это пугало поначалу).

А ещё он очень резкий такой парень. И разбрасывает вокруг кучи мусора. Тогда возникла идея назвать его Модестом :). Правда, Модест липнет как-то хуже, чем Тарасик.

Сегодня Слава предложил назвать животное Филипп Филиппычем... В общем, не знаю, до чего докатимся :(.

Бурундук, которому мы так и не придумали имя, — самый активный зверёк в нашем доме. Мы ещё ни разу не видели, чтобы он спал! Он беспрерывно прыгает, бегает, делает сальто, крутит колесо и всячески колбасится. Он совершенно не хозяйственный (так и не построил ни дома, ни кладовой) и, хоть не дурак покушать, ленится грызть орехи.

Мы хотели назвать ЕГО Клавдием, в честь Димы Клавдиева, который ездил за НИМ в Москву ;). Но ОН не похож на Клавдия...

О Кельвине нужно помнить, что это был боец. Он вошёл в нашу жизнь потому, что убил неизвестного нам бурундука в неизвестной нам квартире у неизвестных нам хозяев — и ореол бойца окружал его с самого начала.

О Кельвине нужно помнить, что он не боялся ничего и никогда. Ни новых пространств и помещений, ни звуков, ни вещей, ни собаки, ни Чарлика, который очень им заинтересовался. Он обладал открытым, сильным характером — характером бойца.

Он странно и тяжело болел летом. Выбегал на зов, очень худой, но ничего не ел, только немного лакал йогурт. Строил себе замок из опилок и салфеток, худел, слабел — и не ел. Слава возился с ним, кормил, прятал для него в йогурте тёртые орешки, делал с ним «гимнастику». Показывал мне в скайпе, когда я была на работе, что Кельвину стало лучше. И Кельвин поправился — нескоро, постепенно, но поправился. Стал лосниться, активно двигаться, ловко прыгать с пола клетки на самую верхнюю полку. Стал есть — с большим аппетитом — и зёрна, и фрукты, и орехи. Он мешал Славе работать, потому что очень любил бегать в колесе именно тогда, когда у Славы были скайп-совещания.

Последние дни, мне показалось, он снова немного похудел. Но он хорошо кушал, активно двигался. Мы не волновались. Мы очень любили его. Если бы мы могли подумать, что он болен... впрочем, вряд ли мы смогли бы ему помочь. Вчера, уходя на новогодний вечер, я дала ему большой кусок яблока, и Кельвин радостно за него взялся. Сегодня утром мы его не видели, а днём он вдруг в судорогах выпал из домика...

Он умер у Славы на руках, под залпы запоздалых новогодних салютов. И это последнее, что нужно помнить о Кельвине.