О Кельвине нужно помнить, что это был боец. Он вошёл в нашу жизнь потому, что убил неизвестного нам бурундука в неизвестной нам квартире у неизвестных нам хозяев — и ореол бойца окружал его с самого начала.
О Кельвине нужно помнить, что он не боялся ничего и никогда. Ни новых пространств и помещений, ни звуков, ни вещей, ни собаки, ни Чарлика, который очень им заинтересовался. Он обладал открытым, сильным характером — характером бойца.
Он странно и тяжело болел летом. Выбегал на зов, очень худой, но ничего не ел, только немного лакал йогурт. Строил себе замок из опилок и салфеток, худел, слабел — и не ел. Слава возился с ним, кормил, прятал для него в йогурте тёртые орешки, делал с ним «гимнастику». Показывал мне в скайпе, когда я была на работе, что Кельвину стало лучше. И Кельвин поправился — нескоро, постепенно, но поправился. Стал лосниться, активно двигаться, ловко прыгать с пола клетки на самую верхнюю полку. Стал есть — с большим аппетитом — и зёрна, и фрукты, и орехи. Он мешал Славе работать, потому что очень любил бегать в колесе именно тогда, когда у Славы были скайп-совещания.
Последние дни, мне показалось, он снова немного похудел. Но он хорошо кушал, активно двигался. Мы не волновались. Мы очень любили его. Если бы мы могли подумать, что он болен... впрочем, вряд ли мы смогли бы ему помочь. Вчера, уходя на новогодний вечер, я дала ему большой кусок яблока, и Кельвин радостно за него взялся. Сегодня утром мы его не видели, а днём он вдруг в судорогах выпал из домика...
Он умер у Славы на руках, под залпы запоздалых новогодних салютов. И это последнее, что нужно помнить о Кельвине.
