Выложила ещё один рассказ на Бусти.

Этот рассказ для меня особенный, потому что некогда я принесла его Виктору Николаевичу Кречетову, уже после того, как перестала появляться в "Дерзании". И он сказал мне, что это настоящая литература, и он не понимает, откуда это у меня, потому что он меня не учил :). И это правда: он меня не учил, так как я занималась не у него, а в поэтической секции. Мнение Виктора Николаевича многое для меня значило, и до сих пор эта его оценка меня вдохновляет.

И тут случился очень интересный перехлёст, потому что я решила поискать что-то про Кречетова, чтобы понять, можно ли упомянуть его в таком контексте, и совершенно случайно нашла... саму себя. Оказывается, Виктор Николаевич посвящает мне несколько строк в своих мемуарах и даже приводит пару моих стихотворений (которые мне сейчас кажутся не особо удачными), а также называет меня человеком средних способностей. Ну раз так, я думаю, ему не будет неприятно, если он случайно наткнётся на этот пост, где я его упоминаю. В конце концов, он — часть моей жизни, так же как я — его.

Наткнувшись на фамилию Газманова в новостях, ностальгически вздохнула: тот ли это Газманов, который когда-то, когда деревья были большими, пел про "Свежий ветер"? Никогда не забуду, как у папы в машине играла эта песня — допустим, не музыкальный шедевр, что уж там, но она была тогда важна и нужна. И вот теперь Газманов — доверенное лицо и прочее фуфуфу и, наверное, не любит вспоминать о начальном периоде своего творчества...

Но нет! Оказывается, он вполне себе прыгает под эту песню на концертах!

Вспомнилось, как спросила однажды у папы, выбросил ли он комсомольский билет. "Ты что, — сказал папа, — ни в коем случае! Когда всё вернётся, скажу, у сердца хранил!"

И все, кто это слышал, засмеялись. Было начало 90-х и, конечно, всё вернуться никак не могло.

В такую погоду — самое то.

Нарвала клёна для попиков. Листья такие нежные, что увяли за полчаса, пока везла их домой. И руки потом долго пахли клёном.

Сегодня ветрено, на озере волны прям как настоящие, с барашками. А земля подсохла, и Стрелка едва ли не впервые за восемь месяцев вернулась на базу почти чистая.

Умерла наша добрая подруга Тётя Лена. Она называла нас детьми, она постоянно занимала денег, она привозила нам пирожки, я играла ей "Мурку" на аккордеоне, и она умилялась: "Ты для меня выучила одесскую песню"... Она варила лучший в мире борщ, который год от года постепенно терял свой украинский аромат и превращался в просто борщ, у неё был узнаваемый южный говорок и особенная хозяйственность. Мы уезжали в отпуск, а она ухаживала за нашими животными, и мы знали, что за животных можно не переживать — в отличие от всяких вещей в доме, потому что она всегда что-нибудь да ломала, и приходилось только удивляться, как ей это удаётся.

Тётя Лена была настоящим кузнецом своего счастья. В жизни ей не особо повезло, но она старалась не поддаваться унынию и всё время двигалась к какой-то видимой ей цели. Всегда говорила, что самые счастливые годы провела у нас в Мельничном, в "домике", хотя когда жила там, жаловалась, что ей тяжело. Видимо, где-то в глубине души берегла мысль, что может туда вернуться, и очень ревниво отнеслась к появлению в нашей жизни Шайбека. Рассказывала, что ей часто снится Винсик: "Бежит! И уши полощутся..." — может быть, если ей повезло, они встретились с Винсиком сейчас, и он, конечно, побежал к ней, полоща ушами. Я надеюсь на это.

А ещё надеюсь, что она умерла спокойно, не думая о том, что она бросила и "домик", и Винсика ради жизни в какой-то адовой коммуналке, из которой она всегда так радовалась сбежать хоть на несколько дней. Надеюсь, ей не было жалко последних лет, потраченных на то, чтобы обеспечить старость, до которой она так далеко не дожила.

Но разве она что-то делала неправильно? Она переехала из Украины в Россию в надежде на здешнюю баснословную пенсию, она крутилась много лет — и таки получила российский паспорт, она смогла застолбить себе угол в адовой коммуналке, она тяжело работала — санитаркой в больнице, где, скорее всего, и заразилась. Она просто не успела прожить свою жизнь, к которой стремилась.

И вся её история, сложная и противоречивая, её надежды и мечты, её радости и горести больше не имеют никакого значения. Ещё одна часть нашей жизни, которая была нам дорога, потеряна безвозвратно.

Прощайте, Тётя Лена. Прощайте навсегда.

«Диалог у новогодней ёлки» был передан Юрием Левитанским в журнал «Знамя». Отдел поэзии этого издания, решив, что тематически стихотворение соотносится с январём, запланировал его к публикации в 1-м номере за 1970 год. Номер был свёрстан и уже готовился к печати, когда руководитель отдела критики Дмитрий Стариков выразил сомнения по поводу актуальности некоторых авторских «прогнозов». Речь, в частности, шла о двустишии «— Чем же всё это окончится? — Будет апрель. / — Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен». По мнению Старикова, в преддверии апрельского празднования 100-летия со дня рождения Ленина отсылка к этому месяцу выглядела двусмысленной и могла вызвать вопросы в инстанциях, отвечающих за идеологическую направленность периодических изданий: «Будто в нынешнем году апрель — обыкновеннейший и с ним дозволено шутки шутить!»

Как вспоминала руководитель отдела поэзии «Знамени» Ирина Янская, после долгих дискуссий редакционная коллегия решила оставить стихотворение Левитанского в новогоднем номере. Тем не менее слово «апрель» в журнальной публикации было заменено на «капель».

Со стихами всё понятно, с музыкой сложнее. Та версия, которая звучит в кино, без повтора третьей строчки и с неправильным счётом в конце (на первую долю произносится "три"), написана Сергеем Никитиным. Эстрадный вариант выше — Эдуардом Колмановским (на годик пораньше, отмечу, справедливости ради). Поэтому и исполняется на его авторском вечере :).

В общем, уже лето. Для лошадей в каждом кусте открылось по салат-бару. Солнце припекает. Вода потихоньку нагревается — и отступает в привычные берега. Скорей бы и всё остальное так!